«Спирали молчания». Работает ли пропаганда в школах?

В фильме «Господин Никто против Путина», основанном на съемках уроков «патриотического воспитания» в провинциальной школе, показана картина милитаризации российского образования при кажущемся равнодушии учителей и детей. Но работает ли пропаганда на самом деле и что происходит, когда школьные установки идут вразрез с родительским воспитанием?

Когда восьмилетнего Максима* спрашивают, что ему рассказывали на «Разговорах о важном» — уроках патриотического воспитания, введенных в России в 2022 году, он тянет: «Нууууу… как не ссориться. Про великих людей типа Пушкина». Потом вспоминает: было что-то про современные технологии — машины, роботы, танки и лазертаг.

«Так можно учиться, готовиться к войне!» — оживляется он.

Максим знает, что его мама Марина* плохо относится к вторжению России в Украину — потому что, по его словам, «не любит войну». Но эта тема все реже обсуждается в семье — потому что Максиму «ничего не стоит ляпнуть что-нибудь совсем уже опасное» вне дома, говорит Марина.

«Конечно, мне тревожно, что […] активная антивоенная позиция может привлечь ненужное внимание», — признается она.

Вскоре после начала полномасштабной войны в 2022 году российские власти взялись за школьников: ввели обязательные ритуалы с поднятием флага и исполнением гимна, ввели обязательные уроки «Разговоры о важном», переписали учебники истории, добавив среди прочего трактовку современных событий, включая вторжение в Украину.

Группа российских экспертов в своем исследовании отмечает, что школа все меньше выглядит как пространство для обучения и все больше — как управляемая сверху среда, где воспитание, лояльность и унификация становятся не менее важными, чем знания.

Слепой патриотизм

Нина*, мама первоклассницы из Москвы, обеспокоена пропагандой в школах. При этом узнать, что конкретно рассказывают ее ребенку на «Разговорах о важном», ей не удается.

Учительница в подробности не вдается, дочка тоже толком не объясняет: «Она все время говорит: я не помню. Я от нее добилась, что там были темы про воровство, про уважение. То есть не то чтобы там сплошь была напихана пропаганда», — говорит Нина.

Обсуждение культурных тем и ценностей или исполнение гимна в школах есть и в некоторых демократических странах. Это вполне может быть частью «конструктивного» патриотизма, который поощряет критику властей, если эта критика может привести к позитивным изменениям в стране, говорят исследователи.

Однако патриотизм превращается в «слепой», когда любовь к своей стране запрещает моральную оценку ее действий.

Однажды на уроке речь действительно зашла о том, что такое патриотизм, говорит Нина. «Это когда надо защищать свою страну», — пояснили детям.

Нина дала ребенку альтернативную точку зрения: «Я сказала, что любовь к родине — это и когда ты мусор убираешь, уважаешь людей вокруг тебя. Что это не обязательно война и защита родины».

«Разговоры о важном» — не единственный инструмент в арсенале учителей. Так, например, детей заставляют собирать посылки на фронт и делать из консервных банок окопные свечи. А с 2022 года проводится всероссийская акция — напиши письмо солдату.

«У нас в школе раз в какой-то период времени нужно приносить конфеты, салфетки для отправки на фронт, что-нибудь еще для военных сдавать, — рассказывает 13-летняя Юля* из Петербурга. Она растет в антивоенно настроенной семье вместе с сестрой, поэтому такие ситуации девочек раздражают. — Но мы никогда не носим, и нас за это не наказывают. Письма для военных очень часто просят [приносить]. Но все к этому относятся так: заберите письмо и все, не трогайте меня».

«Я не знаю, что мне написать, чтобы ко мне потом не приставали. Поэтому я пишу типа: „Желаю тебе мирного неба над головой. Не умри, будь здоров“», — пожимает плечами Юля.

Не залезать на броневичок

Класс, в котором учится дочка москвички Нины, участвует в программе патриотического воспитания «Орлята России». Он существует при поддержке «Движения Первых» — фактически современной пионерии для детей постарше. Это факультатив, ходить на него не обязательно, но у Нины с мужем нет возможности забирать ребенка из школы пораньше: оба сильно заняты на работе.

Но к 23 февраля — дню российской армии — дочери задали выучить четверостишие о «славной армии», и Нина решила забрать ее до праздника — к расстройству самой дочки.

«Мой ребенок привязан к педагогу, к классу. Она все это любит, ей прикольно!» — рассказывает Нина.

Она боится, что в будущем от таких ситуаций будет больше вреда, чем пользы: дочка будет чувствовать себя одиноко и не сможет встроиться в коллектив.

Опасения Нины вполне оправданы. Одна из важных стадий развития ребенка — быть принятым в социуме, в кругу ровесников, «быть там молодцом», говорит психотерапевт Анастасия Рубцова. И, может быть, лучше, если родители не будут усложнять ему задачу, рассуждает она.

«Ребенку в этом обществе жить, в эту школу ходить, с этими людьми общаться. Если у нас хватает великодушия и гуманизма это понимать, то иногда, может быть, имеет смысл смягчать то, что мы говорим ребенку, — рассуждает Рубцова. — Это не означает, что нужно соглашаться с пропагандой. […] Просто не нужно залезать перед ребенком на броневичок».

Главное — не помещать ребенка между двух огней, предупреждает психолог: «Когда он начинает прятать вот эту свою любовь к „Орлятам“, делать вид, что ему там не интересно, чтобы сохранить мамину лояльность, — вот это уже начинает психике ребенка заметно вредить».

Рубцова предлагает действовать мягче: говорить с ребенком о бесспорных общечеловеческих ценностях. «Раз за разом повторять ребенку, что человеческая жизнь бесконечно ценна. Что война никогда не способ решения проблем», — предлагает она.

«Знакомые» фейки

В последние месяцы усилия по воспитанию патриотизма затронули и детей младшего возраста. Министерство просвещения анонсировало создание перечня «правильных», соответствующих «традиционным российским ценностям», игр и игрушек для детских садов.

Заодно в стандартах дошкольного образования пропишут «усиление воспитательной составляющей» в детских садах, частью которого, вероятно, станут «Добрые игры» — занятия, на которых дети «в игровой форме будут соприкасаться с историей страны, с историей своей семьи».

Дети дошкольного возраста чувствительны к внушению, и не только со стороны родителей, но и со стороны воспитателей в детских садах и даже — других детей: дошкольники нередко соглашаются с единодушным, но неверным ответом сверстников.

В рамках одного из исследований в детском саду рассказывали истории про очень доброго, но очень неуклюжего человека, который вечно все портит. Потом этого человека приглашали в группу, но он не делал ничего плохого.

3-4-летним детям после этого задавали наводящие вопросы, и многие утверждали, что этот человек испачкал игрушку или порвал книгу, а некоторые говорили, что сами это видели. Но таких ответов было заметно меньше в возрастной группе 5-6 лет.

Однако это не означает, что устойчивость к внушению прямо пропорциональна возрасту. В 2008 году американские исследователи провели эксперимент с 52 детьми в возрасте от 5,5 до 7,5 лет. Детям читали короткие вымышленные истории, в которые были встроены и верные, и ложные факты о мире.

Оказалось, что дети старше семи лет чаще запоминали и воспроизводили ложные факты. Авторы объяснили это так: правильная информация чаще опиралась на уже имеющиеся знания, а ложная лучше запоминалась у старших детей как новая.

«У дошкольников и младших школьников такая эволюционная задача: им надо понять, как устроен мир и как в этом мире выживать. Им сказали, что война — это хорошо, значит, война — это хорошо», — говорит психотерапевт Анастасия Рубцова.

В прошлогоднем исследовании ученые проверяли, как подростки 11–14 лет и взрослые отличают настоящие новостные заголовки от фейковых. Выяснилось, что способность к такой оценке появляется примерно к 12 годам, хотя взрослые все равно справлялись лучше.

Но если участникам всех возрастов до начала теста уже показывали определенные заголовки, то на самом тесте они чаще считали эту информацию правдивой. Получается, что если информация кажется нам «знакомой», она вызывает больше доверия у всех возрастных групп — это может делать пропаганду вполне эффективной, если она повторяется с достаточным усердием.

Подростки при этом могут быть особенно уязвимы к «военно-патриотическому» воспитанию.

Один из элементов взросления — это умение контролировать свои агрессивные импульсы, а пропаганда, которая говорит, что война и насилие — это приемлемо и даже хорошо, предлагает подростку простой выход, говорит Анастасия Рубцова.

«В нормальной жизни подросток вынужден был бы как-то учиться договариваться, — рассуждает она. — Выдерживать свою агрессию, использовать слова, искать компромиссы. А здесь ему дается индульгенция не договариваться, а сразу бить в морду».

Необходимо заставить

Не все исследования берут в расчет генетику поведения — науку о том, в какой степени на характер, мышление, психику и ценности человека влияет наследственность.

Например, одно исследование на близнецах подтвердило, что в возрасте от девяти до 17 лет на формирование политических установок сильнее всего действует среда — например, семья, друзья, школа. Но в раннем взрослом возрасте становится заметнее генетический вклад. В исследовании однояйцевые близнецы после 20 лет начинали сильнее совпадать в политических взглядах, чем разнояйцевые.

Дети и подростки действительно восприимчивы к навязанным средой установкам, говорит профессор Эмили Уиллоуби, исследовательница в области генетики поведения.

«Маленькие дети более восприимчивы к сообщениям, основанным на авторитете, и к ритуалам, тогда как подростки сильнее реагируют на нормы сверстников, — говорит она. — Но ключевой вопрос — насколько долговечны эти эффекты».

По мнению Уиллоуби, такие установки сохраняются дольше, если их поддерживают не только в школе, но и дома, среди друзей и в других значимых для человека сообществах. Если же после школы среда меняется, со временем эти установки могут ослабнуть.

Но так происходит не всегда. Проведенное в 2016 году исследование нацистской индоктринации выяснило, что эффект может быть заметен даже спустя полвека.

Авторы изучали антисемитские установки — самый целенаправленно внедряемый элемент идеологии Третьего рейха. Оказалось, что среди людей, родившихся в 1930-х годах, около 10% относятся к категории убежденных антисемитов, — это почти в три раза больше, чем среди рожденных после 1950 года, и более чем в два раза больше, чем среди рожденных в 1920-е и 1940-е.

Более того, исследователи выяснили: главным инструментом этого воздействия стала именно школа, а не средства массовой информации.

«Возможно, это отчасти связано с более сильной идеологической мобилизацией того периода и более широкой социальной средой, которая ее подкрепляла», — предполагает доктор Йонна Алава из Хельсинкского университета.

По словам профессора Уиллоуби, большинство исследований все же показывает, что семейное влияние глубже, долговечнее и усиливается за счет генетической составляющей.

«Когда родители активно не согласны с институциональными посланиями, в долгосрочной перспективе обычно преобладает семейное влияние, — говорит она, — Хотя то, насколько это сохраняется в условиях, где государство контролирует большинство источников информации и почти не остается конкурирующих нарративов, — важный и открытый вопрос».

Российские чиновники, вероятно, понимают это. За годы войны в России стали недоступны все наиболее популярные западные соцсети, заблокированы независимые СМИ. Остаются только подконтрольные государству медиа и одобренные властями российские инструменты интернет-общения, в том числе активно навязываемый мессенджер «Макс».

«Нам втирали, что это безопасный мессенджер. Но одноклассников беспокоит, что за ними следят: даже если они не делают ничего нелегального, все равно это как-то не очень, — говорит школьница из Санкт-Петербурга Юля. — Наш класс тогда чуть не довел классного руководителя, и она сказала, что для ее безопасности, для [сохранения] должности ей необходимо нас заставлять его скачивать».

Убежденность или конформизм?

Россия — не единственная страна, где власти пытаются насаждать пропаганду в школах. Например, в 2000-х годах Китай проводил реформу образования — в школах тогда появились новые учебники с «правильными» трактовками, а старшеклассников заставили слушать курс политического образования.

Прошлогоднее исследование последствий этой реформы показало, что эти усилия действительно привели к более позитивному восприятию китайской системы управления и росту скептицизма к свободному рынку. Однако авторы и последующие обзоры отмечают: изменения ярче проявляются в декларируемых взглядах, чем в реальном поведении.

Доктор Алава считает, что наиболее близкий к современной России пример — это поздний Советский Союз: «К 1980-м годам сравнительно немногие действительно верили в официальную идеологию, хотя патриотическое и идеологическое воспитание в школах оставалось очень масштабным».

«Закрытие в России оппозиционных СМИ, введение всеобъемлющих законов о цензуре и фактическое уничтожение политической конкуренции — все это явные признаки того, что режим интересует не столько убежденность, сколько конформизм», — считает профессор Дж. Пол Гуд, заведующий кафедрой российских исследований в Карлтонском университете, Канада.

В 2016-м Гуд проводил фокус-группы в российских регионах: по его словам, уже тогда студенты умело воспроизводили кремлевские патриотические нарративы, но многие делали это с ухмылками и усмешками.

Пропаганда, заказные опросы общественного мнения, сфальсифицированные выборы вместе способствуют возникновению «спиралей молчания», говорит Гуд. Создается впечатление, что все вокруг — патриоты, а открытое несогласие становится рискованным, добавляет профессор.

Однозначно измерить успех воспитательных и образовательных программ, которые власть навязывает современным российским детям, невозможно.

Согласно прошлогоднему опросу государственного ВЦИОМа, патриотично настроены в России 99% молодежи в возрасте 18-24 лет. Така цифра нереалистична для исследования, в котором респонденты отвечают честно.

В 2023 году власти упростили для молодежи подписание контрактов с Минобороны — теперь на войну можно попасть, едва дождавшись 18-летия. В колледжах и вузах пропаганда становится агитацией — с конца прошлого года по всей стране студентов активно вербуют, в частности, в войска беспилотных систем.

Кто-то идет воевать из финансовых соображений, но для некоторых вчерашних школьников служба становится мечтой.

Активная пропаганда в образовательных учреждениях, таким образом, становится для государства инструментом восполнения терпящей огромные потери воюющей армии. От тех, кто не готов рисковать жизнью, Кремлю достаточно видеть демонстративную лояльность, считают исследователи.

И действительно: люди в России, в том числе подростки, привыкают молчать. Сестры Майя* и Юля из Петербурга рассказывают, что развернуто говорить о войне в школе не принято. И это при том, что на «Разговорах о важном» СВО, как в России официально называют войну в Украине, упоминают часто.

«У нас „Разговоры о важном“ проводит классный руководитель. Она задает тему: допустим, милосердие, что это такое. Начинает разбирать эту тему и потом говорит, что типа вот, милосердие проявляют наши воины на СВО, — рассказывает Майя. — СВО приплетают очень часто, буквально на каждом уроке».

Но между собой ученики не разговаривают об этом почти никогда. На «Разговорах» не только сестры, но и, по их словам, их одноклассники скучают, просто дожидаясь, когда это закончится.

Разница во взглядах не мешает дружбе со сверстниками, потому что острые темы никто просто не поднимает, говорят девочки.

Майе было десять, когда началась война. «Меня это беспокоило в детстве, я думала, что не буду дружить с тем, кто за войну, кто Путина поддерживает, — вспоминает она то время. — Ну, а сейчас все так нейтрально все себя ведут, что и нормально».

*Имена героев изменены по их просьбе.